Знакомства нина алешина москва телец

Знакомства нина алешина москва телец - знакомства в пласте с телефоном - thylpsucronu.tk

знакомства нина алешина москва телец

В частности, предлагается освободить от знакомством нина алешина москва телец американских вертолетов, переданных еврейскому год назад. уезжали в Москву на заработки. .. нину. Показали только те фото, которые выгодны обвинению. В день знакомства после .. Рублевская Оксана, Прыткова Екатерина, Алешина Ксения, Слащилина Анастасия, . Евтушенко Елена, Иевлев Лев, Бундалет Алена, Зайцева Полина. Лев АННИНСКИЙ. СТРАНА ИГОРЯ .. «Я только что вернулся из Москвы, где мне рукоплескали люди-львы, кто за искусство .. Олег АЛЕШИН. Тамбов . * * * Интересно, каким бы могло быть их знакомство? Лермонтов тогда тесно примыкал Владимир Цыбин, читали стихи Александр Балин, Нина.

Ахсарбек Агузаров Родился 21 апреля г. После окончания средней школы увлекся журналистикой. Работал редактором Алагирской районной газеты, заведующим отделом пропаганды Алагирского райкома партии. Агузаров направлен на учебу в областную партийную школу, одновременно заочно учился в Северо-Осетинском пединституте. Российский советский сценарист, художник и актер.

Окончил Московское высшее художественное училище. В кино работает с года. Вместе с Никитой Михалковым Адабашьян написал сценарии фильмов "Неоконченная пьеса для механического пианино""Пять вечеров""Несколько дней из жизни И. Кроме того, на съемках этих же фильмов он был художником-постановщиком - вместе с А. Норайр Адалян Родился 30 июля года в Симферополе Украина.

Лежит этот юноша, спящий, лениво, доверчиво разметавшийся, россыпь родинок на груди у него, как пересмешка звезд, гладкая шёрства на груди у него, как темная птица, розовое дыхание у него, и тень от ресниц у. Вот я поняла, поняла - рыскать мне, окаянной, метаться, отторгнутой. Ты, черная гадина, отемнил меня всю! И должна я пробраться, проползти до двери, и я проползла, добралась до двери, где ты уже скребся, хрипел и звал меня жалобно, и открыла дверь тебе, Дырдыбаю чёрнообразному, и мы с тобой кивнули друг другу, и, вползший, ты просил помочь доволочь тебя до юноши, и я помогала тебе, и проволоклись мы к юноше спящему, лениво, доверчиво разметался он, и я сказала тебе: Минуту мы медлили, не смея тронуть его, но вот оба бросились разом и погрузили когти в грудь ему и, ухватив за края, стали раздвигать захрустевшую грудину его, легкий вздох удивления из уст умирающего, но мы раздвинули горячую грудину его, чтоб посмотреть, что в груди у.

И там ничего не. До самого края груди его молоко. Он был не. Он был просто сын мамы. И завыли мы в тоске своей и ярости и, слипаясь от молока груди мертвеца, вцепились друг в друга мы, чтобы пожрать, как гад гада, и катались в корчах отчаяния и гнева, дымно-зеленые твари две, с синими и золотыми разумными глазами. Господи Боже мой, как же я его ненавижу. Ненужный этот, дрожащий час. Нищую промозглую пустоту за окнами, простор, простор до края, до мутного неба, до завода.

Поземку понизу, и дым из завода. Как будто все в мире умерли, а я опоздал. Я брат болящих в грязной, заразной, злой районной больнице. Уж болящих-то я ненавижу-то. Они воняют, кряхтят и умирают. У них рубахи на слабых телах, а на рубахах синее тавро больницы. Они льстиво заглядывают вам в глаза и ничего не прощают. Даже когда глаза их клянчат. Их черные, дышащие смертные зрачки дрожат от жалости к жизни. Они уже немножко не в ней, и им ее жалко.

Их относит, оттягивает неумолимо от нее, от милой, теплой, от золотых деньков-пустяков, не сильно, но неостановимо в глубь, туда, низко, где не.

Намокают одежды их, тяжелеют тела их, ноют жилы и спать хочется. Но не уснуть пока что, золотые позванивают деньки дорогие там наверху, где все вместе, а здесь тянет, утягивает, неумолчно нашептывая: Зачем же так длить разлуку.

Они никогда не признаются, что знают, что им могут впрыснуть вместо морфия дистиллированную воду. Они будут корчиться в муках, кусая воздух, и не признаются, что знают, знают - украден их обезболиватель. Потому что они боятся медперсонала, и, не признаясь, надеются, что медперсонал за это сжалится и чудом спасет их, потому что в их жизни кроме медперсонала больше никого не осталось.

Ненавижу метро, автобус и свою братскую работу. Своих медбратьев и сестер. Господи Боже мой, вставай, король дебилов! Я хочу лежать и представлять, как вьется позёмка, льстивая, по моим пустырям беспробудным.

Уже звонил будильник, но уже опять тихо и темно и никто в мире не знает, что я есть на свете, и только воет ветер там, снаружи, где поземка бледная, где темная, без жизни, льдистая, в коросте лежит земля.

Я лежу и никто меня еще не потрогал, не крикнул на меня, не погнал куда-нибудь принести-отнести, не напугал оброненной кишкой, скраденной ампулой, не забрызгал кровью, не накомандовал мною, не похвалил. Я ничей, не людской, не русский, и даже не земной. Я-то земной и русский! И тут я вспомнил его! Господи Боже мой, вот отчего я лежу так сегодня-то! И никто не придет и не скажет: Свистящее утро зимы. И сердце во мне медленно стучит, а я его слышу: Оно, бедное, знает одно себе - работать во тьме моей, бесхитростно трудиться, содрогаясь.

Удивляюсь я, чего это я сегодня? Лежу, сам про себя думаю. Что внутри у меня, например? Я даже дышать перестал, как вспомнил его! Как будто он упал на лицо мне, и я обмер. Вернее, сна-то я и не вспомнил как раз! Лежу я, опаздываю и вспоминаю я, чего мне такого наснилось, откуда, зачем? Чего душа все еще дрожит, будто бы ее потрогали незваные пальцы? Господи Боже мой, это ведь не я неземной, а сон мой был такой огромный, но пока я спал, развалившись по всей по кроватище, одинокий я, по двуспальной моей, просто высокий, молодой я парень; пока спал так, я сам незаметно стал таким же огромным не по-нашему, не по-людски, а таким огромным и он свободно плавал во мне, в слезах души.

Снилось мне, что мне пять лет, что я стриженый "под машинку", веселый я, а долговязые на голову выше деревьев вон тех вон золотые стрекозы шуршат крыльями на весеннем сквознячке, ведут меня на праздник. И глаза их немыслимы, как земные шары: Со всех сторон, сразу отовсюду вас видят глаза. А могучие челюсти в покое сомкнуты - не о чем говорить с таким сопляком, пляшущим во-он там, внизу у нас; и праздник, праздник мой дорогой ты! Нет, мне не снилось. Это я сейчас придумал, проверял.

Снилось мне, что мою маму назначили в РЭУ деспотичной, но любящей повелительницей небольшого пигмейского народца, случайно обнаруженного с вертолета в пшеничных гущах среднерусской полосы. А я, соответственно, инфант. Нам с мамой дали удостоверения и два красных флажка со старых еще первомаев сигналить по верхам пшеницы, мол, вот они мы, не теряйте нас на просторах, стекайтесь, шурша колосками!

Мне этого не снилось, не снилось. Я даже хоть чуть-чуть представить и то не могу, что же мне лилось и лилось всю ночь в грудь? Пока я доверчиво спал, всхрапывал, набирался сил для нового трудового дня. Но ты, дебил, вставай, засранец, а то тебя уволят, мечтателя, с работы с твоей заразной. Как-то я встал ведь, свесил ножищи, взметнул ручищи, выпрямил торс как-нибудь, и комната моя нежно поклонилась мне, взмахнула и поплыла своевольно как ей хотелось, а я стал топотать, приседать и цепляться, и наконец-то я понял - я не могу без пива!

Так это, наверно, пиво-то мне и снилось! А у меня его нету! Доплетусь я до больницы своей, весь, огромный, распухший, подрагивающий, доплыву, как надувной матрац, доползу и вымолю себе мензурку маленькую чистого, злого спирта.

Ведь болен я, а больница для больных, Дадут, дадут, они же не знают, что я про них гадости думаю насчет ампул. Они дадут, ведь я, как они, в белом халате. Комната моя, как женщина, танцует. Она думает, что я шарик у нее во рту, леденец, вот сейчас дососет, дотанцует.

И тут как раз в дверь тихонечко поскреблись, а я и обрадовался потому что козел я козелведь я вмиг догадался, что это пришло пиво. Но я интересно повел себя: Ведь мне на-адо на рабо-о-оту собираться. Дима проникает, а я ведь козел я бегу мелким шажком за Димой и убеждаю, всплескиваясь и тревожась: А Дима и говорит: Ка-ак же это так?!

Ведь он знает же! Она-а же не мо-ожет быть и там и тут сра-азу? Потому что ведь правда смешно как-то. Как мы разговариваем, как Дима топчется, сдерживая гнев, как я заикаюсь, а Дима гневится сильнее. Я хочу сказать "миролюбие". Но Дима раздраженно машет рукой и сам идет первый, идет в лучшую комнату, в "залу", где ковер и диван, поэтому я остаюсь один в прихожей и со мной остается только "миро", и приоткрытая дверь в подъезд, а "любие" опускается обратно, в несказанное. Я закрываю дверь на все замки и на цепочку.

И мы усаживаемся за стол и начинаем открывать открывать отрывать крышки-головушки, а телевизор нам показывает утреннюю аэробику, а за окном светает, рассеивается мгла, и по жилам растекается покой.

Мне самому нравится, столько в ней незлобливой силы и воли к жизни. Я киваю, но сам думаю про слово "миролюбие". Ведь в заикании есть особый и тайный смысл!

Потому что нормальный человек, не колеблясь, брякнет: Вперед брякнет, чем подумает, потому что у него широкое горло и слово само вылетит. Но и слушатель услышит: Тем более в чужой дом пришел. Ну и что же, что ты пива принес? А кстати, где ты его в столь ранний час раздобыл-то? А заика потянет слово, оно поразит его глубинным, сонным смыслом, и у человека перехватит дыхание, он замрет на полузвуках, потрясенный бездной, несказанной бездной старинного слова: Любие ли мира это, аль иное что?

И что есть мир? И за что про что ему любие? И кто я во всем в этом?

А - советские сценаристы - Кино-Театр.РУ

С любием своим в мир пришел? И вот же, заика дальше станет думать: Ай, да ну тебя! Но тут стали показывать "Поле чудес". Мы с Димой напряглись. Но тут Дима толкнул меня в бок и закричал: Прям в первом ряду сидит! Кореш мой по Владивостоку! И я опять поражаюсь этому переходу к открытой и теплой дружбе нашей.

Мы открываем маленькую от пепси-колы бутылочку водки и разливаем в пиво. Я хочу тем самым намекнуть на пирожки. Гуляли мы с Димой как-то Замесил тесто, тесто славно взошло, и испек я целую большую груду румяных пирожков с картошкой. А тут, как раз редчайший случайпозвонили девушки. Мы так разволновались с Димой, что даже толком не поняли, какие это девушки нам звонят-то?

Нету у нас никаких девушек кроме Димы, у него есть Любовь, но она никогда не позвонит. Ну все равно, Дима говорит: А я пока приберусь. Я, радостный, бегу встречать этих девушек, а про их лица я и забыл разузнать, как я их узнаю-то, не расспросил же про лица-то? Ладно, думаю, может там вспомню, когда увижу. Смотрю - правда они!

Вижу я, стоят они под козырьком остановки и улыбаются. Я закивал, закивал, ну да, мол, да, мол, и говорю: А то уже темнеет, пойдемте. Они посмотрели друг на дружку, как будто смерялись личиками, и потом говорят мне: Вот, вроде бы не так долго я ходил, и девушек сразу нашел, а приходим мы, незлобливо подшучивая, мол - юноши-девушки, жаль, мороженое закрыто, одним словом, в прелестном настроении, а Дима нам открывает, как черная туча.

Глаз даже не хочет поднять на нас, раскрасневшихся от смеха и ветра. Наше красное вино и румяные пирожки наши пышные. А Дима говорит; — Какие пирожки? А девушки хохочут, прямо падают друг на друга: Шура на Клару, а Клара на вешалку. А Дима говорит грудным баритоном: У тебя сроду пирожков не было!

Уж я так предвкушал! Сам тесто месил, сам пек! Я и с рыбой умею. Вы любите с рыбой? Ну хоть бы один! Ведь я даже не попробовал! Тут Дима кричит мне: Я же из Владика! Кому они нужны, пирожки твои говенные! А я просто задохнулся. Он же съел их один! И даже не заметно по нему — такой же тщедушненький! Но я закрыл. Я ничего, ничего не мог понять. У меня в голове буран какой-то закружил, мгла и слепота стали. И тут приблизились ко мне горячие и потные духи, ударили в лицо и я открыл.

Вне синим обведенных глаз. Сами по себе дышат, сосут свет. Зачем так жадно втягивают свет они и дрожат, ненасытные?

Нет, это была, конечно, Шура. Она, ясное дело, просто обняла меня и привалилась, молодая. Что еще она могла сделать! И это ее простые глаза. И Шура мне сказала: У тебя губки вырезные, как у Барби. Но зрачки ничего не говорили. Они сосали воздух света, им было мало, а мы никто ничего не знали. Я резко оттолкнул Александру и сказал: И я раскрыл объятья Дмитрию, другу своему, и мы запели песню и все пошли пировать.

И дальше я помню, что звонил телефон, и мне в телефоне звенел душистый почему душистый?! Мы стоим тут уже пять часов, нам это все остохренело, ты идешь или не идешь? И мне кричали в ответ, кричали капризным, нетерпеливым женским голосом, как сквозь буран и вьюгу, и тысячу промерзлых пустырей, кричали, гневно звеня, уличные, милые, что замерзли коленки, и какой я козел и мудак. Вон она течет, розовая, морозная, молодая такая, ух! И озирался я в беспокойстве, охранял всех нас, развеселых.

И вдруг вижу я: И сквозь острые зубки: Но ложная Шура тоже была хороша. Я что-то понял о ней сегодня, но что, уже не помню. Золотой поясок блестел на. Я все позабыл о. Посылал ей приветы, свои поцелуи. Покачивала серьгами, сужала глаза, отворачивалась. Слабые были кудри затылка, неприкрашенные пряди блондэ. Не целуй же, не целуй ты воздух, не люблю я его, застужает меня. Крановщица я, трудовой день мой продуло весь, общежитие я, Александров, знаешь, нет?

Клара крикнула из-под бра: Клара из-под бра засмеялась в лицо. В треугольнике света лицо ее. Клара сплюнула на пол и отвернулась, черноглазая. У тебя личико девчачье, беленькое. А мы с Кларой пошли. Мы за тебя и боролись, - звенел голосок Александрин, как звенели капельки-рюмочки. Мы боролись, чтоб жизнь стала для молодых. Не обижайся, пожалуйста, Клара за последнюю правду, никого не боясь, будет стоять.

А я не. У нас с Кларой был, на тебя немного смахивает, автомеханик Виталик. Мы к нему потянулись, мы всего нажарили, наварили на его на двадцать третий февраль, хоть уже и не празднуют, а у нас в Александрове празднуют. Мы нагладились, накрутились, прибрались. Он пришел, все сожрал, и спать лег, ни спасибо, девочки, ни хоть посидеть с нами.

Я говорю, ну ладно, Виталик! С под-низу и тех вон жареных котлет, что мы сами крутили и жарили, вон, остались еще, их насуем в матрац и искусно зашьем и застелим. Пусть время идет, а он сначала не будет знать, что такое? Потом форточку станет не закрывать, потом вертеться начнет, все ворошить, искать, выть, ни за что не дотумкается! А знаешь, как мне на кране под небом холодно? Я же одна целый день. Отчаянно синё там, а солнце только слепит, и стекла кабины моей не греют, вся я простыла.

Но Александра уклонялась, смеялась: Пусть Шура в защитных очках, во всем полярном, бьется с громадой небес, а Клара в раковинах, в бархате-декольте на летней эстраде среди мальв в Волгограде, когда вам пять лет и к вам мама приехала из Москвы, и очень теплый сад. Кители сверкают в вечернем солнце. Кажется, к осени. И грациозная Шура очень смеялась от этого, а я целовал ее мелкие зубки, а Клава сигналила целуемой, головой мотала, коричневыми глазками поводила на двух самозванок, пришедших первее.

Другие запивают, входят в штопор, буянят, у каждого свое, этот, по отчетам спецслужб, впал в апатию. У творческих натур это бывает. Судя по всему, кризис разразился после самоубийства профессора. Придется с ним повозиться. Но сейчас трогать не следует: Он не прыгнет, не повесится, его на плаву будет держать идея, идея его из любой ямы вытащит. Когда у человека появилась идея, когда он понял, что нашел истину, он на любое пойдет, любые оправдания отыщет, любые лишения перенесет.

Ведь даже Голан согласился стать информатором ради поездки на какой-то месячный симпозиум в Англию, там он, бедолага, доложил о своем открытии, заработал аплодисменты, мантию. Когда оклемается, с ним придется провести профилактику. Он человек умный, поймет, что и действия его, и разговоры, и встречи — прозрачнее, чем ему кажется, и соответственно оценит наши заботы о его безопасности.

Объект, однако, не должен думать, что он совершенно прозрачен, ему нужна иллюзия одиночества, заброшенности, ему надо дать укрыться от всех, иначе может свихнуться. XII Винтер ничего не пояснял. Андреа попросил остановиться в тени, передохнуть. Винтер отказался, это, мол, не туристическая поездка. Был он в кожаных брюках, клетчатой рубахе, на плече — свернутое пончо, но не испытывал ни жары, ни голода, ни желания остановиться по нужде. До темноты всего однажды неохотно уступил настояниям Эн, когда свернули на сельскую дорогу у бензоколонки.

Время от времени Винтер сверялся с нарисованным от руки планом. Остановились на окраине поселка перед одноэтажным мотелем. Кроме подвыпившего хозяина, в нем не было ни души. Винтер расположился в соседнем номере. Предупредил, чтобы никому не открывали. Оставляя за собой хвост пыли, ехали весь день по разбитым дорогам мимо банановых плантаций, апельсиновых рощ. Заночевали у какого-то фермера в горах. Дорога крутила, они заблудились, не там свернули, вернулись обратно через тот же перевал.

Мистер Винтер куда-то уехал. Они сидели в доме, сложенном из камней. Пылал огонь в очаге.

Нина Метельская - Письма Богу

Кипел огромный медный закоптелый чайник. Индианка ногой качала люльку и толкла кукурузу. Андреа сказал, что не желает больше терпеть грубостей Винтера. В его тоне не было раздражения. У него все обдумано. Он ошибался в простых житейских вопросах, его обманывали на рынках, выманивали деньги, обсчитывали в барах, и вместе с тем он вдруг поражал Эн своей прозорливостью, точным психологическим расчетом.

Совместная жизнь, какой бы обрывчатой она ни была, поворачивала их друг к другу незнакомыми сторонами. Андреа утомлял своей аккуратностью, почти педантичностью. Эн была обидчива, пустячное невнимание — и она погружалась в мрачное молчание. Она ничего не могла поделать со своим самолюбием. Поначалу ее оскорбляла задумчивость, которая как бы отнимала у нее Андреа, делала его глухим и незрячим. Не сразу до нее дошло, что вместе с той жизнью, которую они вели, у него шла своя, неведомая ей работа мысли.

И то, что эта работа не прерывалась, несмотря на переезды, нужду, страхи, и радовало и пугало. В этой, другой его жизни Эн не было места, и она не могла ничем помочь.

Винтер вернулся с молодым индейцем, голова его была повязана красным платком. Поели лепешек, выпили пулькэ, подремали, ночью по кромке заброшенных карьеров спустились к реке. В зеленом неверном свете река открылась большая, бурная. Найдя брод, индеец повел их по камням, через коряги, вода была ледяная, шли не поперек, а зигзагами. Андреа держал Эн за руку, на другом берегу Эн хотела передохнуть, но индеец торопил. Андреа и Винтер тащили Эн в гору, подхватив с обеих сторон. Они должны были скорее уйти вглубь, подальше от границы.

Пришлось выйти на шоссе. Проводник исчез, растворился в темноте. Винтер взял Эн под руку и стал голосовать проезжающим машинам.

Свет фар обегал их, не снижая скорости. Остановился только пыльный грузовичок. Водитель-негр открыл дверцу; Винтер просил его, показывая на Эн, негр, блестя белыми зубами, весело отказывался, тогда Винтер вытащил его из машины. Негр оказался верзилой, но Винтер справился с ним легко, пригрозил пистолетом, сунул какие-то деньги, Андреа вскочил в кузов, и они поехали.

Грузовичок пропах чесноком и луком. Они обогнули Масатенаго, не заезжая в город. Каким-то чутьем Винтер находил в темноте дорогу, и довольно быстро они добрались до монастыря францисканцев. Грузовичок Винтер загнал на стоянку. В монастырь они пришли пешком. Там их ждали, но появление женщины не было предусмотрено, и Винтеру пришлось уговаривать настоятеля.

Их поместили в гостевом флигеле. Проспали до вечерней обедни, апельсинно-оранжевое солнце уже опускалось, заглядывая в келью. Монастырь стоял над обрывом. Каменные лестницы вели в низину, в городок, рассыпанный между зелеными холмами.

Железное распятие на стене. Побеленные голые стены, железная кровать, на которой они спали, стол, два стула, на столе — библия в черном кожаном переплете. Настоянная десятилетиями молитв тишина, которую не нарушали ни пение птиц, ни стук башмаков по каменным плитам монастырского двора. Они сидели, блаженно отдаваясь покою. Здешний покой располагал к сосредоточенности, к внутренней жизни, не имеющей ничего общего с их волнениями.

Зазвонил колокол, созывая к вечерней молитве. Эн спустилась в церковь. Из детства приходили слова молитв. Когда-то он повторял их вслед за матерью, не вдумываясь в смысл.

В нем никогда не было насмешки над верующими. Он считал, что это остатки прошлого страха перед могуществом природы.

В Бога он не верил. Старинный этот монастырь внушал не веру, скорее уважение к людям, которые здесь годами размышляли о таинствах Священного писания.

Работа мысли для Андреа много значила, но он не знал, можно ли мыслью дотянуться до Бога. Его мысль никогда не обращалась в эту сторону жизни. И то, что сейчас он чувствовал, было странно. Спаси нас обоих, дай ей силы выдержать этот путь! Путь через Гватемалу, Гондурас запоминался по машинам, которые Винтер где-то добывал, менял. Остальное мелькало, сливаясь в одну ночную, высвеченную фарами дорогу: Центральная Америка проносилась, закутанная в ночную тьму.

Черные пальмы, черные кактусы, свежесть океана — и снова раскаленный воздух, запахи миндаля, сахарного тростника, лимонных рощ. Поселили их по соседству, в старом испанском отеле, окруженном кирпичной стеной, внутри — двор с фонтаном, голубые агавы, белые железные стулья на галерейке и всюду плющ И шепот, и осторожные взгляды Накануне отлета мистер Винтер не пришел ночевать, наутро он тоже не появился. Его отправили в полицейский участок, оттуда, кажется, в тюрьму.

Решено было никуда не двигаться, подождать еще сутки. Назавтра в городе поднялась стрельба. По улицам загрохотали бронетранспортеры. Вход в отель облепили плакатами. Произошла то ли очередная революция, то ли мятеж. Без Винтера они оказались беспомощными.

Ни денег, ни адресов польского посольства в этой банановой республике не. Оставалось советское посольство, но стоило Эн представить этот вариант — расспросы, проверки, недели ожидания — ее охватывало отчаяние. Она сорвалась, накричала на Андреа за насмешки над Винтером.

Все же они решили никуда не трогаться, не может быть, чтобы Винтер не выкрутился, не дал знать о. К вечеру бездействие доконало Андреа, он сказал, что не вправе покинуть Винтера в беде, надо ему как-то помочь.

Это было неожиданно для Эн. Кем, как — Андреа не узнал. Такова здешняя форма взятки. Надо, чтобы начальник не заподозрил в Андреа американца, иначе запросит много, грек — это годится, и не больше двухсот долларов, да — да, нет — так нет, послала фирма выкупить одного из своих служащих, не хотят — не надо, биться за него не станут.

Роль свою Андреа исполнил флегматично: Наверное, можно было выкупить Винтера и подешевле. Андреа сохранял равнодушие, Винтер зевал, потягивался. Только выйдя на улицу, он похлопал Андреа по плечу, так ничего не сказав.

Назавтра они, не дожидаясь самолета, перебрались в Панаму, а оттуда теплоходом — в Колумбию. Они ничего толком не увидели, ни Панамского канала, ни прекрасного озера Готун, ни самой Панамы. Самолетом в Дакар, пересадка в аэропорту, самолетом в Мадрид. День в жарком номере отеля, оттуда в Барселону и далее в Ниццу. Садятся в машину, там еще поляк-шофер и поляк-провожающий. Они о чем-то договариваются по-польски.

Их подвозят к какому-то дворцу. На приеме пробыли два часа. Мистер Винтер, которого надо было называть Фреди, изображал довольного собой, своим состоянием, своей молодой красавицей женой латиноамериканского дельца, грубоватого выскочку, раза два он отлучался, оставляя Эн на попечение французских киноактеров, кое-как говорящих по-английски.

Они наперебой угощали ее, потом Винтер повел ее в компанию солидных седоголовых депутатов, с кем-то знакомил, от кого-то передавал приветы.

знакомства нина алешина москва телец

Прием промелькнул как бобслей. Эн даже ничего толком не могла рассказать Андреа. Зато на следующий день они после обеда, оставив записку Винтеру, отправились на набережную. Неслыханная синева залива, белые виллы, цветы, легкий воздух Лазурного берега — все поражало их здесь неизвестной, европейской красотой. В сущности, они впервые увидели Старый Свет.

Старины было много, старина была подлинная, не привозная, рожденная здесь: Лучшее отбиралось из века в век, красота наращивалась.

знакомства нина алешина москва телец

Архитектура, старая и новая, привлекала внимание Андреа, а Эн особенно нравилась толпа. Одеты со вкусом, все — от продавцов мороженого до пожилых дам и старичков — в шелковых жилетах и канотье. Платочки, духи, туфельки, улыбки, просто приветливость — во всем мера, воспитанность. Отличие от Нового Света было разительное, а вот определить его они еще не. К тому же мешала напряженность. Поймав чей-то взгляд, они настораживались. Подозрительность Винтера заразила.

В Барселоне он сам в полночь повел их на бульвар, где при свете фонарей шумел диковинный базар, ночью торговали птицами и книгами. А в Ницце, когда они на свой страх и риск устроили себе подобную вылазку, Винтер напустился на них: Ведь есть рейс Ницца — Париж — Варшава, с короткой пересадкой в Париже, час ожидания, и никаких хлопот?

Вы для меня попутная операция. Все же в Мюнхене, в воскресенье, они проехали по городу, и Винтер, страстный любитель пива, не утерпел и остановился у какой-то знаменитой пивной. Огромный зал, весь в сизом табачном дыму, гудел, сновали официантки с огромными тяжеленными кружками, нанизанными на пальцы. Было влажно — от пива, пены, пота. Протискиваясь в поисках столика, Андреа нос к носу столкнулся со Стивеном Катнером, своим однокашником по Корнеллскому университету.

Огромный, волосатый, в расстегнутой рубахе, он схватил Андреа в охапку, завопил от восторга: Каким-то образом между ними вклинился Винтер, попросил Андреа и Эн подождать на этом самом месте, поскольку ему тоже невтерпеж помочиться, и увел Стива, крепко обняв за талию. Через несколько минут Винтер вернулся, сообщив, что Стив засел в туалете надолго, нечего ждать, попозже он приедет к ним в гости. Проговорив это громко и весело, он взял их под руки железной хваткой и вывел на улицу к машине.

Включив скорость, рванул с места так, что завизжали колеса, закрутил по уличкам влево, вправо, машину заносило, он не успокоился, пока не вырвался из старого города. Андреа попробовал уточнить, когда приедет Стив — вскоре или вечером. Винтер выругался, не стесняясь Эн: Помолчав, Андреа спросил, что он сделал со Стивом.

Почему нельзя это было сделать по-человечески? Стиву можно все объяснить, он верный человек Наконец Андреа заявил, что он хочет вернуться, узнать, что со Стивом, проверить, в порядке ли. Винтер резко тормознул, обернулся в бешенстве: Или я его заткну! Я взялся вас доставить и доставлю в любом виде.

Мы сейчас чуть не завалились из-за вашего дружка. Там сидела целая компания американцев, вы что, не видели? Надо сегодня же сматываться. Эн стиснула руку Андреа, она была на стороне Винтера. В тот же день они вылетели в Амстердам. В Амстердаме их встретили, отвезли в частный дом под присмотр двух вьетнамцев, предупредив, что отлучаться. Андреа не мог смириться с таким режимом.

Они свободные люди и отвечают сами за себя! Если уж очутились в Амстердаме, надо хотя бы посмотреть на картины Рембрандта, на его дом, вряд ли агенты ЦРУ ходят по музеям, все это преувеличено.

Андреа искренне считал, что Винтер набивает себе цену, и Винтера это выводило из. Он сорвался и показал записку, полученную в Мюнхене от одного советского коллеги, который должен был прикрывать Винтера в Европе и контролировать.

Однако этот советский товарищ решил не возвращаться на родину, о чем и ставил Винтера в известность. Письмо заставляло Винтера принять меры предосторожности. Ни о каком Рембрандте не могло быть и речи. Автор письма вполне мог навести ЦРУ на след, не дожидаясь ответа Винтера, так он, наверное, и сделал, возможно, что их уже пасут. Автора письма Винтер считал предателем и вероотступником — никаких сомнений на сей счет у него не возникало.

Если не считать одного варианта, и глаз его в сиянии рыжеватых ресничек хитро подмигнул Андреа. Что мог означать сей подмиг, было непонятно. Личность Винтера интересовала Андреа как объект исследования, перед ним представитель того мира, куда они отправлялись, неведомого, сияющего на Востоке то золотом, то кровавыми отблесками.

Политические взгляды Винтера выглядели четко.

Советские сценаристы

В Италии коммунисты выросли в самую большую партию. Во Франции получили министерские портфели, они идут к власти. Коммунисты повсюду набирают силу. Пришло время использовать ситуацию, валить буржуазные правительства Европы любыми способами.

Чувствовалось, что для него это не просто слова, наверняка это то, чем он и занимался и вообще, и во время их совместного путешествия. Его не привлекали ни деньги, ни покупки, он не глазел на витрины, а в дешевых номерах отелей чувствовал себя так же хорошо, как и в роскошных апартаментах. В нем было люмпенское презрение к богатству, ко всему этому капитализму, обреченному, прогнившему строю, и держался Винтер уверенно, по-хозяйски что в Америке, что здесь, в Европе; нарушал правила езды, ставил машину в неположенных местах, не боялся полиции, в отелях тоже не церемонился, мог прихватить зонтик из холла, покрикивал на швейцаров.

Однако как ни пытался Андреа отколупнуть, соскрести эту верхнюю защитную штукатурку, добраться до нутра так и не смог. Сам Винтер относился к Андреа пренебрежительно, не лучше, чем к пакету, который надлежало доставить, — а есть ли там что-то полезное, его не занимало. Самолюбие Андреа было уязвлено. Он был о себе достаточно высокого мнения.

Однажды ему удалось вызвать Винтера на откровенность. И вам надо смириться с. Пока что вы всего лишь фишки в игре разведок. Я ведь мог бы отделаться от. Но мне нравится игра — кто кого обставит. Берем из-под носа ЦРУ и вывозим кого хотим. Вожу по всей Европе, и ничего ваши говнюки не могут со мной поделать.

Они ведь знают, что мы все еще тут болтаемся. Узнали от этого сукина сына И это потому, что кругом наши люди. Закончив, мистер Винтер закурил сигарету, с удовольствием затянулся, посмотрел на Андреа как на результат тяжелого труда.

знакомства нина алешина москва телец

Андреа не возражал, чему-то улыбался. Это-то и раздражало, не было чувства полного удовлетворения. В армии не служили? Главная наука нашего времени — умение подчиняться. Вы не подчиняетесь с охотой. В душе считаете меня самодуром. В армии таких гоняют до посинения. Такие, как вы, возбуждают худшие чувства. Амстердам был последней остановкой перед Варшавой.

Накануне отлета Винтер неожиданно отправил их в город в сопровождении вьетнамцев. Разрешил зайти только в универмаг, всего на три часа, купить теплые вещи. Посоветовал Эн запастись косметикой, рейтузами, Андреа — словарями, лезвиями для бритвы. Дал деньги, все это неохотно, хмуро, как бы предупреждая какую-либо благодарность.

Покупки они сделали быстро, купили даже теплое пальто с меховым воротником для Эн, примерно того же красного цвета, что. Они не представляли, что еще могло им понадобиться. Купили кофеварку, маленький будильник, Андреа не удержался, приобрел себе хорошее вечное перо. Амстердам казался декорацией из сказки: Напрасно Эн просила вьетнамцев остановиться хоть на несколько минут, нельзя было даже опустить стекло в машине Винтер заказывал порцию за порцией виски, захмелел, стал красно-белым.

Зеленые глаза его блестели. Теперь все, добрались, вывез. Теперь все можно, то есть тоже не. А вообще-то он советует поменьше трепаться. Можете жаловаться на Винтера, что он не пускал никуда, ради бога, только не хвалите .